Чёрный замок Ольшанский, ч.3

Подъехала машина. Не знаю, как она называется теперь. А в средневековой Белоруссии воз, в котором отвозили задержанных, назывался «корзинкой для салата» или «для капусты».«Вот так. Несовременный вы человек, товарищ Космич. Несерьезный».Арестованных повели к машине. Бовбель попытался было сказать что то наподобие: «Не я начинал. Это другие…»— Разочарован я в тебе, — презрительно плюнул Высоцкий и сказал нагло: — Ну вот, теперь на определенное время будем гостями министра внутренних дел.— Наверное, не только его, — сказал я.Надо было отомстить этой сволоте за «трубу архангела», и я решил пустить последний пробный шар:— От всей души надеюсь, что это последнее твое гостеванье… Последнее, Игнась Высоцкий… Он же Крыштоф в польское время… Он же Владак при немцах… И кто еще после войны?.. Кулеш?..Высоцкий вдруг рванулся в мою сторону с такой силой, что милиционеры чуть удержали его. Лицо его сделалось багряно синим, на лбу вздулись жилы. Из горла вырывались уже не слова, а хрипы. И выглядел он как покинутый и затерянный навсегда в мире, где царит бесконечный кошмар.— Ты… Гад… Ты…— Ничего, — сказал я, — твой инсульт вылечат. Чтобы в третий раз не смог смыться. Чтобы хоть на третий раз получил трижды заслуженную «вышку».Исчезло перекошенное лицо. Когда машина отъехала, я сел на траву и начал собирать и складывать в кучку какие то веточки и щепочки.Подошла Сташка и положила руку мне на голову.

…Снова горел костер на Белой Горе. Картошка, которую мы испекли, была съедена, сама по себе вкусна, да еще с крупной кухонной солью.И звезды над головой. И друзья вокруг. И глаза смотрят в один на всех огонь.— Просто гнусные твари, — произнес наконец я, уже почти успокоенный.— Вот, — сказал Адам, — если бы это слышал Клепча, он бы сразу проникновенно произнес: «Что то я ни разу не слышал от вас слова „сознательный“ и ему подобных».— А ты поступай сознательно, — в тон ему отозвался я, — а не болтай чепуху. А то сознательно трепать языком и без тебя любителей достаточно.— А он сразу — к твоему директору, — улыбнулся Щука. — И скажет, что не место товарищу Космичу в дружных рядах науки, потому что он дает некоторым пинка под задницу.— Довольно. — Мне самому уже стало тошно от этой темы. — Закурим, что ли?Хилинский поучающим тоном сказал:— Кто не курит и не пьет, тот здоровенький умрет.Я застыл с пачкой сигарет в руке. Опять что то словно внезапно стукнуло в мое сознание. Но что? Этого я так и не мог до конца понять. А тут и Адам своим вопросом довольно некстати нарушил мою собранность.— Как ты дошел до своих выводов?— Тьфу. Опять сконцентрироваться не дали. Здесь удивительно не то, что я дошел, а что столько посторонних вещей мою мысль отвлекали в сторону, но я, несмотря ни на что, все же догадался. Как вы говорите, «дошел».Действительно, с чего все началось? Ага, кажись, так.— Однажды мне просто стукнуло в голову… Ну, как будто вдруг совместилось несовместимое. Смерть, покарание смертью двух братьев Высоцкого. Когда это происходило? С чем совпало?— Ну приговор Крыштофу Высоцкому, это, кажется, конец августа, — сказал Шаблыка. — Или середина.— А что произошло первого сентября?Поэт с мордой ковбоя и такими же манерами сказал:— Война.— Ну вот. Могли замешкаться? Могли.— Мацыевский же выехал.— И мог не доехать. Или подумать, что перед лицом вечности… один какой то…