Чёрный замок Ольшанский, ч.3

— Цыц. Вы что это, сопляки? Это неладно.Посмотрел на ксендза, и взгляд из под сивых волос был неодобрительный и суровый.— Это вы кинули?— Да.— Та а, — беззвучно сказал Василько, — ки инул.— А зачем? — спросил Стасик.И тут я удивился. Ксендз словно оправдывался перед этой мелюзгой.— Хуже этого человека не было.— Так ногами зачем же гонять?— А что еще с ним делать? — это спросил я.— Вопрос неразумный, — Стах сказал это солидно, как взрослый. — Ему это, наверное, все равно. А вот они, эти ребята, чему научатся?Ксендз сник, словно из него выпустили воздух. И тогда Стах пучком травы взял череп в руки:— Я его лучше в тину закину, если уж ему там место.Понес и в самом деле швырнул череп в самую середину ржавой грязи, после чего они с Васильком удалились спокойным шагом в сторону замка.Дети последовали за ними, как почетная стража. Возле далеких лип у замка окружили маленькую фигурку Сташки. Пестрая стайка на пестром лугу. Синеглазые под синеглазым небом.— Ну вот, — вздохнул ксендз, снова присаживаясь рядом со мной. — А той не улыбнулись дети. И моей тоже. И неизвестно даже, где над нею плакать.Приближалась Сташка. Жихович потер ладонями виски.— Теперь придется отвечать перед начальством. За бесчинства в храме. Но я не мог допустить, чтобы в храме, как в краме . Будто в разбойничьем притоне. Знаете, что Шоу сказал про Ленина? Где то на границе двадцатых и тридцатых?— Нет. Что то не помню.— Он сказал: «…если этот эксперимент в области общественного устройства не удастся, тогда цивилизация потерпит крах, как потерпели крах многие цивилизации, предшествовавшие нашей».— Но…— Чувствуете ответственность? Ну вот. И самоуспокаиваться рано, пока есть Майданеки, гибнут люди, бродят по миру и творят зло прямые потомки этого вот чудовища. Будем мириться, позволим им засорять землю и небо — тогда грош цена и цивилизации и нам. Нам, если мы хоть на минуту позволим ужасу смерти руководить нашей жизнью. И потому я…— Я сказал бы о вашем поступке иначе: «Святое величие, святая нетерпимость одного осквернителя праха».Он вновь начал говорить беспорядочно и очень тихо:— Людям очень нужен чистый воздух. Нужно, чтобы легко дышалось. Очень нужен чистый воздух. Очень чистый воздух.Сташка подошла к нам:— Почему не идете?— Не хочу я на все это смотреть. Это больше не мое дело.— Вскрыли ту… нижнюю камеру, — сказала она. — Такого я нигде не видела. Разве что в «Золотой кладовой» Эрмитажа. Чего там только нет! Кубки, оружие ценнейшее, блюда золотые и серебряные, сундуки монет, перстни, ожерелья, слитки и серебряные и золотые с камнями, книги, чаши для причастия, дискосы, монстранции, канделябры, реликварии, иконы удивительной работы и оклады — чудо. Дароносицы, потиры, напрестольные кресты , подвески, братины, ковши. Эмаль, чеканка, чернь — в глазах рябит. И десятки золотых ковчегов: документы и, видимо, бумаги на княжеское достоинство и завещание тех Ольшанских.— Плевал я на это, — процедил я.— И я. Как вспомню тех «стражей» — плакать хочется. Стоило ли их самих все то, что они стерегли?— А что во втором тайнике?— Не знаю. Наверное, награбленное командой Розенберга (опять же ценности, картины и все такое). И, видимо, то, что последний Ольшанский вместе с немцами тогда зарыл и не вернулся.— Так, может, и бумаги его там? — спросил ксендз.— Может, и там. И, конечно, архив.— Ну, этим не мы будем заниматься, — сказал я. — И, возможно, даже не Щука.