Чёрный замок Ольшанский, ч.3

Дорога сама, как песня, и потому я часто молчу, переполненный дорогой до краев. Однажды спросили меня рыбаки на морском промысле, почему это я все время молчу. «Слишком хорошо вокруг», — только и сумел ответить я.Молчал я и здесь. Хорошо молчится над сиренево лиловыми полями клевера, над стрельчатым люпином в канавах.И раскрывали, разворачивали вокруг леса свои сказочные глубины. Лишь когда выбрались уже на шоссе, кто то осмелился проронить слово другое, нарушив ласковую задумчивость дня.— Почему молчишь? — вдруг спросил Щука.— Отстань, — сказал Хилинский, гася очередной окурок, — ему просто хорошо.— Что, так уж и совсем хорошо?— Почти. А насчет разговора — что же? Хвалить — но сколько я могу вас хвалить? Ругать? Есть за что, но не хочется. Критиковать? Ну, во первых, меня с начала и до конца надо изничтожать критикой (за исключением некоторых случаев), столько я за считанные недели натворил глупостей, в которых сам до сих пор еще не до конца разобрался.— Неужели не до конца? — спросил Щука. — По моему, главное сделано.— А по моему, главное никак не сделано. По моему, к главному мы и не приступали. Но это уж вам, Щука, надо делать. С меня хватит. И я на вас немного зол.— Ну ну, наводите свою критику. Только не уничтожающую.— Мало для вас и уничтожающей за вашу тактику промедления и выжидания. Сто раз я мог погибнуть. Даже при последней встрече в ложбине.— Брось, — сказал Хилинский, — это он сделал правильно. Выждал, пока у тех уже не было дороги назад и не было возможности что то оспаривать.— Когда они уже готовенькие были, на ладони, — добавил Щука.— Ну, а если бы я вместо них был готовенький?— Этого бы не допустили.— Ох, и не любите вы все критики! Как черт ладана!— А кто ее любит?Неожиданно разбуженная ими во мне злость требовала выхода. Но крик в таком споре — последнее дело. Надо было взять на вооружение самые действенные средства: слегка трепливый сарказм и слегка распущенную иронию.— Вы, милый Щука, забыли, что общество (а отдельные люди тем более) не может прогрессировать без критики. В противном случае — болото. И вам бы не ругаться, а дать критикам и критике свободу и безнаказанность.— Всем?— Да. И не только высказываниям, которые вам покажутся пристойными, интересными, даже государственными, но и тем, которые удивляют замороженных судаков внешним кощунством, непристойностью, даже, на первый взгляд, еретичностью.— А это зачем?— А затем вам глаза и даны, чтобы разобраться, где вас критикует критик, а где ворюга или чокнутый, где человек желает выправить дело словом, а где сделать недостойный шаг.Щука был слегка ошеломлен.— Например…— Например, руководствуясь врачебной точкой зрения можно просто требовать от женщин, чтобы они загорали голыми, трубить о жизненной необходимости этого для здоровья. Но пускай они занимаются этим на женских пляжах, а не на газонах вдоль всей Парковой магистрали. Это нецелесообразно.— А что, это было бы даже интересно, — хмыкнул Хилинский.— Вот вот, я и говорю, что вы слабый, податливый на всякое подстрекательство и непристойность материал.— Та ак. Любопытные вещи вы говорите, Космич.— Правильные вещи я говорю. Потому что, честно говоря, никогда мне никого не хотелось так разозлить, как сейчас вас.— Почему?— От злости мозги иногда проясняются.— И у вас? — спросил Хилинский.— Прояснились они сейчас и у меня.