Чёрный замок Ольшанский, ч.3

На дорогу, на все более редкие леса вдоль нее, ложились уже мягкие и ласковые летние сумерки. Уже где то далеко далеко начинали мигать первые огни большого города.— Что замолчал? — спросил Щука.— Ласковые сумерки, — сказал я, — огни. А вы хотя и думали обо мне, хотя почти на все сто процентов обеспечили охраной мою жизнь, но не очень то делились своими суждениями и открытиями. Не сказали даже, что подозреваете их, что следите за ними. И в этом уже была для меня… Словом, из за этого я мог бы не увидеть ни тех огней, ни сумерек… Что же это? Получается, что вы меня как подсадную утку держали? И часто вы так поступаете?— Вообще то — нет, — сказал Щука и добавил после паузы: — Но иногда, в последний момент все же случается, если иного выхода нет.— И теперь вы довольны, — меня как будто что то осенило. — Не подумав о том, что от плети этого пырея еще остались в земле корни. Что ж, вы просто напросто заслуживаете наказания.— За что?— За то, что выставили меня дураком, пустив по следам «исторического» преступления. В самом деле, на что я еще, балбесина неуклюжая, годен? А современность — это для вас, тут вам и карты в руки.— Quod licet Jovi, non licet bovi, — с иронией сказал Адам. — Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку.— По белорусски об этом сказано лучше: «Што паповi можна, то дзяковi зась». Что попу можно, то дьяку — не смей!" Или: «Што можна ваяводзе, то не табе, смуродзе». Что можно воеводе, то не тебе, вонючка".— Обиделся? — спросил Хилинский.— Нет. Просто тогда не надо было требовать, чтобы я копался и в том мусоре. Доверие за доверие — хороший принцип. Нельзя его придерживаться — давайте жить более официально.— Ну, если бы так было, то Клепча имел бы большой успех в развитии своей гипотезы, — сказал Щука.Но мне уже попала шлея под хвост.— Только и я не лыком шит, — как говорят русские. My tez nie jacy tacy, a cwaniacy , как говорят поляки, и не ногой сморкаемся, утверждают белорусы.— Ну у, чем ты это докажешь? — уже с оттенком насмешки, но беззлобно спросил Щука. — Цваняк, лыком шитый и ногой сморкающийся.Город, залитый огнями, был уже вокруг нас. Пахучий, светлый, веселый, людный даже в вечернее время.Машина повернула на нашу улицу.— Придется что то доказать вам, таким умникам. Просто в качестве справедливости, в качестве обычной компенсации за моральный ущерб.— Иначе…— Иначе говоря, разбирайтесь дальше сами. Дольше, чем это сделаю я. А я умываю руки.— Ну, знаешь…— Повторяю, вы заслуживаете наказания.— Но по какому праву?..— По такому, что я все время думал об этом, что я не забывал ни единого слова, ни одной мелочи. Что я все время комбинировал ими. Зачастую мозговал, а не занимался следствием. Больше соображал, а не искал.— А как же… Это не будет противозаконно?— Это не будет противоречить ни одной из десяти заповедей.Мы вышли из машины у нашего «подъезда холостяков». Щука все еще мялся.— Да идем, — вдруг сказал Хилинский.— Тогда идемте. Дайте уж мне хоть эту сатисфакцию.— В смысле удовлетворения. Х хорошо. Куда?— Туда. И поглядим, какой вы, Щука, с некоторыми друзьями цваняк.Мы стали подниматься по довольно таки скупо освещенной лестнице.— Это один очень «образованный» товарищ в институте культуры преподавал и цитировал Рылеева: «Куда ты ведешь нас? Не видно ни гзи!»— Ясно куда, — сказал Хилинский, — на коньяк. К себе в гости.Я не собирался их вести ни на какой коньяк, тем более к себе. Еще этого не хватало! Это значит, я им и коньяк и благодарность за то, что они будут меня держать в качестве дурня. Да еще и испытывая полное удовлетворение.