Чёрный замок Ольшанский, ч.3

— Ну, про секрет расшифровки никто из нас тогда не знал, хотя я и слышал что то от отца (он сам твердо не знал) о какой то бумажной ленте, а также, что какую то роль играл пестик и, почему то, вишневый клей и ступка. Да что нам было в этом? Неизвестно, что с ними делать и как ими распорядиться. Начался спор. Одни говорили, что нужно вас и далее держать в сомнении насчет собственного мозга. А я считал, что это дело с галлюцинациями следует кончать.— Точнее, приостановить на время. И вы приостановили.— Да. Надо было дать возможность расшифровать вам, если уж у нас своих мозгов и знаний не хватало. А тогда использовать плоды ваших усилий.— С Марьяном не приостановили, — жестко сказал я.— Поздно узнал, — сказал он. — Говорю не для оправдания. А когда узнал — было поздно что нибудь сделать. Надо было уже убрать Пахольчика. Свидетеля. А потом снова вас пугать. А может, вы, даже уже напав на след, испугаетесь и оставите это занятие.— А я не испугался. И потому ваши бандиты решили напугать меня… до смерти.— Единственное, чего мы недооценили — вашу волю. И еще то, что ведомство пана Щуки заинтересовалось этим, хотя что ему было в документах трехсотлетней давности.— Мы и не интересовались, — проворчал Щука. — Слишком долго, преступно долго, не побоюсь сказать, не интересовались. Это и привело к таким событиям.— А это не входило в вашу компетенцию. Разве ваша задача помогать историкам и литературоведам? Помогать пану К. в поисках автора «Энеиды»? Или пани С. в поисках старых Ольшан?— О ней не смейте говорить, — сказал я.— А а… ну, дай бог. Но помогать им всем — не слишком ли жирно будет?— Напрасно не помогали, — сказал Щука. — Взаимный опыт мог бы пригодиться.Казалось, что перед нами сидел не человек, ожидающий ареста, и не те, которые приперли его к стенке, а просто шла милая беседа на интересную для всех тему.— Кстати, не выпить ли нам коньяка? — поднялся Ольшанский.Мы переглянулись. Это было уж слишком. Но с другой стороны…— В качестве награды за то, что я проиграл и, как видите, мужественно проиграл. Не ломаюсь. Словоохотливый.Он принес из серванта неначатую бутылку «Двина».— А что? — вдруг уступил своей злобе я. — Можно. Надеюсь, он не держит в буфете десять неначатых бутылок с отравой.— Можно, — сказал и Хилинский.— Я не отравляю вино.— А сигареты? — спросил я.— Припомните, что я советовал вам пить понемногу и обязательно бросить курить.— Было, — сознался я.— Я не хотел бы отравить вас и не хочу травиться сам. А вам, Хилинский, спасибо за ваше «можно». — И поднял рюмку. — Ну, чокаться не будем, это уж слишком.Закинул львиную седую гриву. Потом сказал:— Вполне возможно, что это последняя бутылка коньяка, которую я начал. Или, может, в качестве последнего желания еще дадут? Принято это у нас или нет?— Кто вам сказал, что вам придется высказывать последнее желание? — спросил Щука. — Ведь вы о многом не знали. Конечно, если вы тут говорили правду.— Я говорил правду… Но даже если бы пришлось — не высказывал бы желаний и не роптал… Да, о многом не знал… Однако есть в подсолнечном мире иной суд. Более непримиримый, более жестокий. И, кажется, последний из Ольшанских как раз и подлежит этому суду.— Что, бог? — спросил Хилинский.— Это вы поговорите с Леонардом Жиховичем, — сказал хозяин.— Девушку которого в числе других выдал немцам Высоцкий.— Спелись, — иронично передразнил нас Ольшанский, — убийца и потомок убийцы.