Чёрный замок Ольшанский, ч.3

— Попуститель убийств, — сказал я.— Смерть Зои, — полувопросительно сказал он.— Да. Потому что хотя она и сама отравилась, а в конце концов отравили ее вы.— Почему?— Не вынесла. Совесть не перенесла измены. Посчитала, что один у нее настоящий и был, а она его отдала с головой врагам… Знаете, как это больно.— Я тогда еще не знал этого.— «Тогда» — это когда убедились, что книги в квартире Марьяна нет и попытались взломать мою дверь. Вот тут вам молодой человек с мусором и понадобился. Кто то открывает…— Высоцкий.— А второй стоит на страже. И когда я вспугнул Высоцкого, он успел в подвал под паутиной на дверях проползти, а потом, пока я бегал во двор, выскочить на улицу. А молодой человек, «пьяный, как куча», шмыгнул к девушкам и прикинулся, будто спьяну с ним завалился.— Что ж, и им займемся, — сказал Щука.— Тем более что, думается мне, за ним ползут и еще какие то грешки.— А что нам остается, — сказал Щука. — Делами архива и айнзацштаба с Адельбертом фон Вартенбургом да Францем Керном займутся другие.— А прислужников их я тогда впервые во дворе замка заметил. Вы думаете, они испугались, что я фотографирую разрушенную стену? Черта с два! Своих фото они испугались. Я это довольно скоро начал понимать.— И молчал, — сказал Щука.— Все молчали. И вы были не лучше… Но хорошо, что я там приобрел не только врагов, но и друзей.— А у меня вот друзей не было, — сказал Ольшанский. — Приспешники. Поплечники.— Да и разве поплечники? Поплечники — это плечо к плечу. Поплеч — рядом. А если люди с… друг к другу сидят то как это назвать?— По… — засмеялся Щука.— Вот именно так. И не поплечники, а по…— Да, выскользнул он тогда, — сказал Ольшанский. — Везение удивительное. Видимо, удалось на последнем пути туда нырнуть незаметно в кусты. Стража не досчиталась одного.— Теперь мы уже не узнаем… — начал было я.— Почему не узнаем? — сказал Щука. — Чудесно узнаем. Свидетель, у которого начала восстанавливаться память. Стоило спастись тогда от расстрела, жить столько лет несчастным, чтобы по пути к восстановлению сознания встретить смерть. Вот вам и бегство от действительности.— И тоже не без вашей вины, — сжав зубы, сказал я, — когда речь зашла о вашей шкуре и шкуре обездоленного такими вот, как… Вы выбрали свою шкуру, а не шкуру несчастного человека. Что он перед высшими соображениями. Абстрактный гуманизм… А как насчет конкретного человеконенавистничества?— Не надо чересчур злить меня, — сказал Ольшанский.— А скольких вы с вашим равнодушием смертно обидели?— Не надо его перевоспитывать. — сказал Хилинский. — Пустое дело.— Пустое, — сказал врач. — Я Ольшанский. А вы что думали? Последний. Других нет. Вывелись. Неперевоспитанные.— А жили. К сожалению. Не так, как те, отравленные войной, которые умирали. Убийцы и жертвы.— Убийцы, к сожалению, имели силу и хитрость. Подлую. Как тот Гончаренок Бовбель ловко свой «побег от себя самого» устроил! Убежал, посидел в болоте, а всем раструбил, что накануне разгрома из под бандитского расстрела сбежал. Еще и в героях ходил… А за пестик свой как держался! За деньги и за жизнь. Деньги предательства, деньги крови — они для вас кончились! Конец! Теперь действительно конец!— Конец, — сказал Ольшанский. — Только у меня не такой, как вы, может, предполагаете. Я последний, и я уйду, как сам захочу, и той дорогой, какой захочу.— И только не сумеете сделать так, чтобы быть высокого мнения о своих поступках, о своей жизни. Наоборот, самооценка в последние минуты будет самая подлая. Ад неверующих. Хуже всяких там котлов преисподней.