Чёрный замок Ольшанский, ч.3

— Сердишься? Ну ну, — только и сказал он.Но меня уже начало заносить. Я говорил все это Хилинскому! Одному из тех, кого уважал на сто процентов и на сто пятьдесят любил.— У меня был приятель. Нессельроде. Потомок того или нет — не знаю. Но бабуся его была «из бывших». — Я источал яд и от злости на самого себя был готов разорвать соседа по лестничной клетке на куски. — Одно время он был профоргом и — хотите верьте, хотите нет, — профсоюзные взносы ему платил рабочий Пушкин… Ну, это к делу не относится. Так вот, эта бабуся говорила про нынешних: «Боже, это же не актрисы, это же гражданки». И правильно. Какие там содержанки, какие оргии у «Яра»? Моей годовой зарплаты не хватит, чтобы побить все стекла и переломать всю мебель хотя бы в «Журавинке» (не говоря о кратчайшем пути отсюда в милицию), а тем более не хватит, чтобы преподнести, скажем, актрисе НН бриллиантовое колье.— Ворчишь? Ну ну.— Да она и не возьмет. У нее муж, дети, она сосисками в буфете перекусывает. И это хорошо. Свинства, по крайней мере, нет. Так что перстня не будет. А будет в этой вашей последней коробке непременно какая нибудь гадость… Ну, я — другое дело. Но Щука?! Щука такого пустяка разгадать не может?! Ходят вокруг да около. А кто то действует… Пустословие и безделье… Погубленное время.— Напрасно ты так, — сказал Хилинский, — я думаю, он не тратит времени зря. Беда в том, что пока тому или тем удается опережать его.— Ладно, — мрачно сказал я, — ну, а где ваша кочерыжка?— Кочерыжку передаст тебе Щука, — неожиданно сухо сказал он, — и нет в том моей вины, что весь день со мной таскались люди, что до этой минуты нам не удалось побыть одним. Что ж, грызи кочан теперь: Герард твой приказал долго жить.— Какой Герард?— Ну, твой. Пахольчик из табачного.— Как?— Нашли в закрытом киоске. Отравился.— Третий? Одинаковая смерть. Чем отравился?— Каким то очень сильным растительным ядом.— Каким?— При экспертизе… Словом, некоторые чисто растительные яды нельзя распознать. И противоядия от них нет.— Еще что?— Дворник ваш, Кухарчик, в тот самый день…— Что?— Ему проломили череп каким то тупым орудием. Сделали операцию. В сознание не приходит. Врачи не обещают, что будет жить… Ну, чем ты будешь заниматься?— Я тебе уже говорил. А ты?— Пойду с органистом и Лыгановским на рыбную ловлю. Он хочет ехать завтра вечером обратно. Что то загрустил.Хилинский поднялся.— Вот так, брат. Все более сложно, чем мы думали.— Я вот думал…— Прекрасное занятие. Постарайся не бросать его до самой смерти.И ушел.А я снова направился в свою комнату, к своему столу, раскрыл блокнот и дописал:24. Смерть Герарда Пахольчика. (Кому он мешал, этот чудак со своей киоскерной философией? Разве что был свидетелем чего то? Чего?)25. Возможно, повреждения черепа у Кухарчика смертельные. (Кто? За что?)На этом блокнот с результатами моего разгрома можно было захлопнуть с треском.Разгрома? Ну нет. Слишком жирно будет! Слишком это подлая штука — безнаказанность! Слишком тугой клубок сплелся из всего этого: седой старины и недавней (для меня) войны с ее «санитарными акциями» над сотнями безвинно убитых, с давними убийствами и убийствами совсем недавними, со смертью женщины, которая хотя и обманывала, но все же по своему любила меня.И со смертью моего друга. Лучшего из наилучших друзей на земле, большого и в поступках, и в страданиях человека.