Чёрный замок Ольшанский, ч.3

— Я знаю, что меня ждет, — сказал врач. — Возможно, и самое худшее (с чьей то точки зрения). Как это там называют: «вышка», «дырка».— И так говорят, и этак, — неожиданно для себя самого сказал я.— Быстро шагаете. Очевидное движение вперед. Может, вам пойти служить к Щуке?— Поздно, — впервые за весь вечер я впал в бешенство. — Но я куда хотите пошел бы, лишь бы вот таких, постыдно безразличных к людям во имя высокой лжи… На площадях бы за ноги вешал… Своими силами, без всякой милиции карал бы.Мы слышали неразборчивый разговор Щуки за дверью. Затем он положил трубку, появился снова в комнате и занял свое место.— Позвонил.И тут Ольшанский вдруг засмеялся:— На миг мне стало жаль.Он показал белые ровные зубы:— Небольшой рецидив сожаления. А здорово это, Космич. Сила, могучие руки за спиной. Род исполинов людей на исполинах конях. И стяги над головой. И слава на весь мир.Хлопцы бьют в топоры,Синие, словно небо,Воины в рыжее пламя щитов своих ударяют,Пику вонзив в зенит и дрожа от гнева,В тучах черного дыма стяг огромный витает.Здорово! Земля трясется под копытами коней. Лица и руки из бронзы. Ничего мне там не было нужно, кроме того, чтобы возвеличить великую хоругвь. Последний Ольшанский должен был и умереть с честью. А умрет… И наконец: почему, думаете, я так легко согласился со всем? Потому что пропало все, что утверждало мое достоинство. Вот умру Лыгановским.— И было бы лучше, — сказал я. — Исследователь, путешественник, лекарь. Честное, незапятнанное имя. Не имя из рода негодяев.— …умрет Лыгановским. Великой хоругви не будет.— Да. Последний Сапега похоронен в подземельях Вавеля . Но вас не похоронят ни в Ольшанском костеле, ни даже возле него. Потому что те — это был род воителей. А вы — род негодяев и прохвостов. И вы еще из них лучший, хотя и связались с бандитами. Что же вы наделали, Ольшанский? Какой великий материал человеческий погубили в себе, похоронили, камнем прижали!По стеклам пробежали отблески сильных фар машины, которая заворачивала во двор. Пробежали, поплясали по стеклам, метнулись по лицу Лыгановского, а потом исчезли, потому что машина была уже под самым домом и свет, наверное, падал на дверь подъезда.— Это за мной, — привстал Ольшанский. — А ну, «стшеменнэго», как говорят поляки. — И слова своего не нашел. — До встречи, Хилинский. Рад был со всеми вами познакомиться. Если вам будет приятно признание врага — я вам скажу его… Думается, во многих своих суждениях, взглядах, надеждах я ошибался. Прощайте, Космич. Вы то уж навсегда.Сделал шаг к двери, в которой уже стояли две фигуры.— Смотрите за мной, хлопцы, в четыре глаза. Слышите?Еще шаг:— Ну вот, последний… сам разбивает родовой щит на своем надгробном камне. «И герб родовой разбивают на камени том…»И исчез. Ушел. Туда, откуда только мелькнул луч света и пробежал по его лицу.

ЭПИЛОГ. Конец «подъезда кавалеров»

Несколько лет назад и приблизительно через месяц после событий, на которых я закончил свой рассказ, мы с Хилинским сидели в его квартире за шахматной партией.И партия та была не партия, а сплошная нескладуха, и настроение у нас было не лучше.А за окном стоял мягкий и добрый июльский вечер. И было ясно, что не за дурацкими шахматами нужно было сидеть, а где то в лесу у костра. Над рекой. Чистить рыбу на весле, чистить лук, картошку.Словом, все, что хотите, только не это.