Дикая охота короля Стаха, ч. 2

— Вот вот, михических праступников. И придется уйти атсюда не па собственной ахоте.Вся кровь бросилась мне в лицо. Я чувствовал, что погиб, что они сделают со мной все, что захотят, но бил ва банк, ставил на последнюю карту, потому что боролся за счастье той, которая была мне дороже всего.Невероятным усилием я унял дрожь пальцев, вынул из портмоне большой лист бумаги и сунул им под нос. Но голос мой прерывался от ярости:— Вы, кажется, забыли, что я из Академии наук, что я член Императорского географического общества. И я обещаю вам, что, как только буду свободен, я пожалуюсь государю и не оставлю от вашей вонючей норы камня на камне. Я думаю, что государь не пожалеет трех негодяев, которые хотят меня удалить отсюда, чтобы обстряпывать свои темные дела.В первый и последний раз я назвал другом человека, которого стыдился называть даже соотечественником. Я ведь всегда старался забыть тот факт, что предки Романовых происходят из Беларуси.А эти олухи не знали, что каждый второй член географического общества дорого дал бы, чтобы оно не называлось императорским.Но я уже почти кричал:— Он заступится! Он защитит!Думается мне, что они немного заколебались. Судья снова вытянул шею и… все же прошептал:— А будзет ли приятна гасудару, что член такого уважаемога общества снюхался с гасударственными праступниками? Многие почтенные памещики пажалуются на это таму самому гасудару.Они обложили меня, как борзые. Я поудобнее уселся, положил ногу на ногу, сложил руки на груди и сказал спокойно (я был оч чень спокоен, так спокоен, что хоть топись):— А вы не знаете здешних крестьян? Они, так сказать, пока что искренние монархисты. И я обещаю вам, если вы только изгоните меня отсюда, — я пойду к ним.Они позеленели.— Впрочем, я думаю, что до этого дело не дойдет. Вот бумага от самого губернатора, где он предлагает местным властям оказывать мне всяческую поддержку. А вы знаете, что бывает за неподчинение таким приказам.Гром над ухом так не потряс бы эту публику, как обычный лист бумаги со знакомой подписью. А я, очень напоминая генерала во время подавления бунта, медленно цедил, чувствуя, что мои дела улучшаются:— Вы что, хотите полететь с должностей? Я сделаю это! А за потворство диким поступкам каких то изуверов вы тоже ответите!Глаза судьи забегали.«Ну что же, — решил я, — семь бед — один ответ».Я указал остальным на дверь. Они торопливо вышли из комнаты. Я хорошо видел в глазах судьи страх, как у затравленного хорька, видел и еще что то, скрытое, злобное. Сейчас я подсознательно был уверен, что он связан с тайной дикой охоты, что спастись он может только в том случае, если погибну я, что теперь охота начнет охотиться за мной, потому что это вопрос их жизни, и я, возможно, уже сегодня получу пулю в спину, но бешеная злость, ярость, ненависть сжали мне глотку. Я понял, почему наших предков звали бешеными и говорили, что они бьются, даже будучи мертвыми.Я сделал шаг, схватил человечка за шкирку, вытащил из за стола и поднял в воздух. Потряс.— Кто?! — взревел я и сам почувствовал, что стал страшен.Он удивительно правильно понял мой вопрос. И, к моему удивлению, завопил на чистом здешнем языке:— О ой! Не знаю, не знаю, пане. Ох, что мне делать?! Они убьют меня, убьют!…Я швырнул его на пол и наклонился над ним:— Кто?— Пане, пане. Ручки ножки поцелую, не надо…— Кто?!— Я не знаю. Он прислал мне письмо и в нем триста рублей с требованием удалить вас, потому что вы мешаете. Там было только одно предложение, и в нем говорилось, что он имеет интерес к пани Яновской, что ему выгодна ее смерть или брак с нею. И еще там было сказано, что он молодой и сильный и сумеет в случае чего заткнуть мне глотку.