Дикая охота короля Стаха, ч. 1

— Многим холодно жить на земле, панна. Виноваты в этом люди, жаждущие власти, непосильной, невозможной для человека. Виновны также и деньги, из за которых люди хватают друг друга за глотку. Однако мне кажется, что не всюду так сиротливо, как здесь. Там, за лесами, есть теплые луга, цветы, аисты на деревьях. Там тоже нищета и забитость, но там люди как то ищут спасения. Они украшают жилища, женщины смеются, дети играют. А тут всего этого очень мало.— Я догадывалась, — сказала она. — Этот мир манит, но я не нужна нигде, кроме Болотных Ялин. Да и что я буду делать, если там нужны деньги? Скажите, а такие вещи, как любовь, как дружба, там бывают хоть изредка? Или это только в книгах, которые в библиотеке отца?Я снова ни на минуту не заподозрил, что это двусмысленная шутка, хотя мое положение было довольно неловким: сидеть ночью в комнате и беседовать с малознакомой барышней о любви, да еще по ее инициативе…— Там это иногда случается.— Вот я и говорю. Не может быть, чтоб люди лгали. Но здесь ничего этого нету. Здесь трясина и мрак. Здесь волки… волки с пылающими глазами. В такие ночи мне кажется, что нигде, нигде на земле нет солнца.Мне стало страшно, когда я увидел сухой черный блеск в ее глазах, и, чтобы перевести беседу на что нибудь иное, сказал:— Неужели ваши отец и мать не любили друг друга?Она загадочно улыбнулась:— У нас не любят. Этот дом тянет из людей жизнь. И потом, кто вам сказал, что у меня была мать. Я ее не помню, ее не помнит в доме никто. Временами мне кажется, что я появилась на свет сама.Несмотря на глубокую наивность этих слов, я понял, что это — неизвестная сцена из «Декамерона» и смеяться нельзя, потому что все это ужасно. Передо мной сидела восемнадцатилетняя девушка, разговаривала о том, что давно должна была хранить в сердце и что, однако, имело для нее не большую реальность, чем для меня ангелы на небеси.— Вы ошибаетесь, — буркнул я, — любовь все же дается нам, хотя бы изредка, на земле.— Волки не могут любить. И как можно любить, если вокруг смерть. Вот она, за окном.Худенькая прозрачная ручка указала на черные пятна окон. И снова зазвучал голосок:— Ваши лживые книги пишут, что это огромное таинство, счастье и свет, что человек, когда оно приходит, а другой не любит, убивает себя.— Да, — ответил я. — Иначе не было б ни женщин, ни мужчин.— Лжете. Люди убивают не себя, а других, они выпустили на землю тысячи привидений. Я не верю, я никогда не чувствовала этого, значит, его нет. Я ни к кому не хочу прикасаться — я хочу спрятаться от каждого. Я никого не хочу «целовать», о чем так много и странно пишут ваши книги, — люди кусаются.Даже теперь подобный разговор пугает некоторых мужчин, что же говорить про те времена. Я не принадлежал к нахалам, но мне не было стыдно: она разговаривала о любви так, как иные женщины о погоде. Она не знала, ничего не знала об этом, она была неразбуженная, совсем холодная, холодная как лед. Она даже не могла понимать, стыдно это или нет. И глаза ее открыто смотрели в мои.Это не могло быть кокетством. Это был ребенок, даже не ребенок, а живой труп.Она поглубже закуталась в шаль и сказала:— На земле царит смерть. Это я знаю. Я не люблю, когда лгут о том, чего никогда не было на земле.Мы помолчали. За стенами вопил ветер. Она передернула плечами и тихо сказала:— Ужасный край, ужасные деревья, ужасные ночи.И снова я увидел то же выражение на ее лице и не понял его.